Статьи

На наших глазах образовывается новый склад крестьянской жизни: «хлебопашец» превращается как бы в «дачника»… С тех пор как лет пятнадцать тому назад, крестьяне стали покупать хутора в собственность, с рассрочкой платы от 12 до 40 лет, явились такие улучшения сельского хозяйства, что никак того предполагать нельзя было. Это был исполинский шаг впёред и через 20 лет край нельзя будет узнать. Везде вытаскивают каменья, роют канавы, заимствуют иностранные плуги, везде явились у крестьян, вследствие дороговизны рабочих рук, машины простых устройств: везде обстраиваются. Все это двигается; ежегодно многие тысячи душ выселяются в соседние губернии, преимущественно в Псковскую, по причине дешевизны там земель (до десяти крат дешевле наших) арендуемых и покупаемых ныне целыми поместьями на капиталы, заработанные в Прибалтийском крае простыми сельскими работниками. Этому сведению нельзя не сопоставить факт десяти обществ крестьян собственников той же Псковской губернии, Порховскаго уезда, у которых три тысячи десятин были предъявлены к продаже по долгу в городском банке, которые если и избежали этой продажи, то исключительно по милости Правительства. Без чего земли эти были бы может быть куплены теми же прибалтийскими работниками. Читать дальше...

После перемещения Семинарии из Ипатьевского монастыря снова на Запрудню наместничьи кельи стали называться Царскими Чертогами и Дворцом Царя и Великаго Князя Михаила Феодоровича. В них уже никто из монастырских властей не жил кроме экономов Архиерейского дома «для охранения сей древности», как сказано в изъяснении плана Ипатьевского монастыря, но и экономы жили в нижнем этаже. Вообще в начале XIX века уважение к кельям, занимаемым два века назад Царем Михаилом Феодоровичем, доходило до такой степени, что даже Епархиальные Преосвященные, несмотря на крайнюю нужду, не позволяли себе занимать их. Так Преосвященный Самуил (1817 —1830) на время перестройки архиерейского дома взял для своего помещения кельи, устроенные подле дома Михаила Феодоровича над каменными погребами; о кельях же Михаила Феодоровича в летописи того времени сделана такая заметка: «кельи те самые, где Государь Михаил Феодорович имел пребывание с своею родительницею, остаются до ныне в своем виде и никем не занимаются».

Будучи таким образом взят в плен против всех прав, Генерал Адъютант Барон Винцингероде был представлен в Верее Наполеону, ищущему уже спасения своего в постыдном бегстве, коему предался он после храброго отпора буйных его полчищ от Малого Ярославца. Сей злобный, не уважающий никаких законов изверг, имел бесстыдство сказать ему: Если ты Саксонец или Баварец, то ты мой подданный. Судьба твоя решена. Повсюду я тебя встречаю. Возьмите и расстреляйте его! — Российский герой, взглянув с презрением на кровожадного тирана, отвечал на сие с величием, свойственным только одним благородным душам: Двадцать уже лет я жду Французской пули. ― Жена и дети мои в безопасности; я готов умереть! — Наполеон, конечно, готовя ему другие мучения, отложил исполнение повеления своего, и приказал отослать его во Францию. Он действительно был отправлен туда, но на сем пути имел счастье встретиться с отрядом Полковника Чернышева, который, бывши послан от Адмирала Чичагова для открытия корпуса Графа Витгенштейна, возвратил его из плена.

Явившимся с повинною приказано было немедленно выдать семейство убитого полковника Чембера, находившееся в этом ауле, и, по определению самих жителей, всех главных виновников в мятеже и мухаджиров, прибывших для поддержания восстания, из других аулов Дагестана и Терской области. Требования эти были исполнены в тот же день. В отряд представлены были 247 виновников и главных участников мятежа, в том числе избранный имамом Дагестана Хаджи-Магома, бывший наиб ротмистр Абдул-Меджид, выбежавшие из Терской области Ума-Дуев с тремя сыновьями и другие важные преступники. Жителям Согратля было объявлено, что они обязываются поставлять для отряда порционный скот и впоследствии пополнить все убытки, нанесенные во время их мятежа как казне, так и частным лицам; и что аул будет разорен и жители переселены в другие места но указанию начальника области. С разорением и уничтожением последнего оплота мятежников, в котором взяты были главнейшие из предводителей мятежа, восстание в Дагестане можно было считать поконченным.

В предписании князя Горчакова начальнику авангарда вверенной ему армии, генерал-адъютанту графу Анрепу-Эльмпту было сказано: «хотя всего вероятнее Турки не решатся появиться на левом берегу Дуная; но тем не менее надобно быть готовыми и на случай, если бы последовало противное... Согласно с Высочайшею волею, вам следует; при первом сближении с Турками, если бы они перешли из-за Дуная, послать к ним парламентера, с предложением отойти за Дунай, и объявить им, что войска, вам вверенные, составляют авангард целой армии, следующей за вами непосредственно, что Его Величеству неугодно начинать с Турками войну, но что я имею предписание занять Княжества, и посему, если Турки не захотят добровольно отступить, то. на основании повеления вам данного, вы будете вынуждены принудить их к тому оружием...»

«Да знаешь ли, что такое наша матушка Москва? Вить это не город, а царство» Граф Федор Васильевич Ростопчин «Как! К нам? Милости просим, хоть на святки, хоть и на масляницу: да и тут жгутами девки так припопонят, что спина вздуется горой. Полно демоном-то наряжаться: молитву сотворим, так до петухов сгинешь! Сиди-тко лучше дома да играй в жмурки либо в гулючки…»

30 Июля князь Вяземский приехал в Чудов монастырь ранее всех. В комнатах, который были там отведены для съезда депутатов, сенатские экзекуторы указывали съезжавшимся депутатам места и порядок, которому они должны были следовать в самом ходе. Между тем Екатерина, в императорской мантии, в малой короне на голове, выехала из Анненгофа в Кремль в 10 часу. Поезд был торжественный. Шестнадцать парадных экипажей, в которых помещались церемониймейстер, придворные кавалеры великого князя, камер-юнкеры, камергеры, секретарь Государыни, полные генералы и гофмаршалы с жезлами, ехали впереди. За ними шли гоффурьер, камер-лакеи, лакеи и ехали верхом ездовые конюхи, ясельничий и полковник; потом шли скороходы, арапы и придворные гайдуки. Все одеты были в богатые придворные ливреи. Карета, в которой сидела Екатерина, была запряжена в 8 лошадей.

Князь поверил и был предан изменником, связанный, с зятем, Татарам. Они взяли укрепление и иссекли людей. Князей положили под доски, а сами сели сверху обедать, со смехом слушая, дикие варвары, как под досками хрустели их кости, — и «тако ту скончаша князи живот свой». Татары остервенелые шли вперед, предавая все огню и мечу. Некоторые жители по дороге выходили к ним на встречу с крестами: пощады не было никому. Дошед до Новагорода Святополческого, на Днепре, близ Витичева, верстах во ста от Киева, грозные враги вдруг оборотились назад и скрылись столь же быстро, как быстро являлись. Никого не осталось, и ничего не стало слышно, все утихло и успокоилось. Народ образумился. Как будто свирепый вихорь пронесся но пространству, ломая и разрушая все встречное, помрачая зрение. Он пронесся, — и опять воссияло солнце, открылось небо, ожила природа. Что это за люди? Откуда они? Куда ушли? Какой язык у них? Какая вера? Какого они рода?—спрашивали себя русские люди в недоумении, опомнясь после первого переполоха, и не видя пред собою никого более. Все спрашивали друг друга, но никто не умел отвечать никому.

В тые бо самые дни, в которой день комиссия накрыла наш дом, т. е. 1-го числа Марта, в той самой день открылась в столичном граде Вене ужасная и даже от веков небывалая революция; а в третий день, когда у нас опечатывали дом, и всю Фабрику, и всех приказчиков, и рабочих выслали вон, тогда в Вене принудили царя подписать на конституционные правила. А главного виновника, наведшего на наш дом толикую напасть, князя Меттерниха, который клевету со стороны Севера в недрах своих имел, хотя не по нашему делу, но попущением Божиим, совершенно вон из Вены изгнали и еще смертию угрожали, если бы только не укрылся. Ныне в государстве нашем новые права, и неоднократно объявлены, но еще настояще не утверждены; но уже всем нациям и религиям совершенная вольность предоставлена… Теперь уже в Австрии уже нет такой веры, которая бы над всеми господствовала или гонима была, не исключая даже и Жидов, но равность и вольность… Ах, любезный мой благоприятель Григорий Иванович! Ей-ей, не веселит меня открытая в здешних странах многими ублажаемая такая великая свобода и вольность, понеже превосходит меры.

Валленштейн расстался с астрологом и уже лежал в постели, когда пред дворцом появился капитан Деверу с шестью алебардщиками. Часовые, не раз видевшие, как он входил к герцогу и выходил от него в неурочное время, беспрепятственно пропустили их всех. Повстречавшийся им на лестнице паж хотел было поднять тревогу, — его прикончили на месте. В комнате перед спальней убийцы натыкаются на камердинера, только что ушедшего от своего господина и запершего дверь на ключ. Приложив палец к губам, испуганный раб подаёт им знак не шуметь, так как герцог только что заснул. «Теперь, любезный, — восклицает Деверу, — как раз пора шуметь!» С этими словами он бросается к запертой двери, изнутри заложенной засовом, и ногой высаживает её. Пробуждённый ружейным выстрелом от первого сна, Валленштейн бросается к окну, чтобы позвать стражу. В эту минуту из окон смежного флигеля доносятся до него рыдания и вопли графинь Терцки и Кински, только что узнавших, что их мужья убиты. Прежде чем он уяснил себе значение этого страшного события, Деверу со своими подручными уже вломился в комнату. В одной рубашке, как вскочил с постели, Валленштейн стоял у окна, прислонясь к столу. «Так это ты, негодяй, задумал предать врагу войско императора и сорвать корону с главы его величества? — кричит Деверу. — Умри же!» Он помедлил минуту-другую, как бы дожидаясь ответа. Но изумление и надменность замыкают уста герцога. Широко раскинув руки, принимает он смертельный удар в грудь и безмолвно падает, обливаясь кровью.

Бесчинства не только валленштейновских войск, но и солдат и офицеров других наемных армий, воевавших в Германии во время Тридцатилетней войны, прекрасно описаны современниками. Особенно характерен в этом смысле написанный в 1669 г. роман Г. Гриммельсгаузена «Симплициссимус», выдержки из которого часто приводились Поршневым. В немецкой историографии одно время были поставлены под сомнение приводившиеся либеральными историками XIX в. факты о страшных бедствиях и истреблении населения Германии во время Тридцатилетней войны. Но даже если согласиться с тем, что имели место некоторые преувеличения, одно то обстоятельство, что после войны в наиболее опустошенные местности приглашались для поселения приверженцы других конфессий, говорит само за себя. Беспрестанные контрибуции вызывали сопротивление крестьян и горожан. Контрибуции были огромными, поскольку содержание одного полка в 3 тыс. человек обходилось ежегодно в 500 тыс. гульденов. Впрочем, контрибуции были изобретены не Валленштейном. Как известно, они взимались уже в XVI веке. Жители одного только Магдебурга в 1627 г. выплатили контрибуцию в размере 10% с их имущества, включая дома, мебель, драгоценности, землю и скот.

У народа есть старинная поговорка: «до Бога высоко, а до Царя далеко». Уничтожение этого то далекого расстояния и есть одна из главных работ наших царей. Они не довольствуются сообщениями и докладами постоянных своих советников. В зависимости от важности событий и вызываемых жизнью вопросов, стараются непосредственно, лично войти в соприкосновение с управляемым народом, то путем личных объездов своего царства, то путем вызова сведующих людей, то путем созыва представителей всего народа, от всех разрядов населения — дли совета с ними. Таков был созыв земских соборов в XVII веке, выборных людей по вопросам составления и рассмотрения законов в XVIII веке, и, наконец, созыв представителей народных ныне благополучно царствующим Государем Императором Николаем II.

Образы этих деспотов до того ярки, до того типичны, что даже и теперь, по истечении длинного ряда веков, когда смотришь на них, становится страшно за человека... Досуг, богатство, власть, угодничество дают деспоту возможность исполнять все свои прихоти и капризы, все самые нелепые затеи. Приближенные не только не препятствуют монарху в этом отношении, но еще поощряют его, потворствуют его слабостям и порокам, и он безудержу предается иногда самым низменным, позорным страстям… Мы остановились на римских императорах потому, что они очень живо рисуются на страницах Истории и представляют собой цельный, законченный тип ... Впоследствии, с течением времени, этот тип в частностях вариировался в зависимости от условий места и времени, в нем являлись или пропадали те или другие оттенки, но и во всех позднейших деспотах (в Филиппе II Испанском , Людовике XI и др.) самые характерные черты этого мрачного, зловещего типа сохранились, уцелели, — общий, основной тон его оставался один и тот же даже до наших дней, как читатель увидит из истории ex-султана Абдул-Гамида… Читать дальше...

Сытенный двор заведывал всеми питьями, употреблявшимися при Царском столе и в раздачу по назначению Царя. При нем состояли следующие чины: «степенный клюшник, да четыре человека путных, (честию они будут против дворян). А ведает тот степенный клюшник Царские погребы с питьями, и тем питьям приход и расход, также и казну судовую, серебряную и медную, и оловянную. И учинен у него для записки расходу и приходу питья и для сыску и росправы дворцовых людей Приказ и повинен он всякой день досматривать двора и питья и погребов; и как Царь или Царица и Царевичи и Царевны, начнут ести, входить в то время с поставцом и питье перед Царя и Царицу и Царевичей и Царевен, и бояр, и ближних людей, и боярынь и кому доведется велит относить в обед и к вечеру по чину. А путные клюшники тот же чин ведают в походех, против тот же во всем. Да они ж путные клюшники бывают в походах и по приказом, по селам по переменом. Чарошники; чин их таков: как Царь ест в обеде и в вечеру и они носят перед него питье, а у них принимают стольники и спальники, а будет тех чарошников с двенадцать человек, и посылаются по приказом в дворцовые ж села, а честию они будут против дворян меньшой статьи.

Трудно описать их радость и удивление при осмотре моей шхуны и, в особенности, когда они встретили на ней матросов, таких же самоедов, как и они сами. От гостей своих я узнал, что устье р. Таза уже недалеко. При известии об этом радость овладела моими матросами; мы бросили якорь и, принарядив свою наружность, ударили в колокол к молитве. Поблагодарив Создателя за сохранение во время пути и за то, что, миновав все трудности, увидели себя снова между людьми, матросы мои усердно поздравляли меня с успешным и скорым окончанием дела. Тут пошло у нас угощение гостей, вестников нашего счастья, и самих хозяев. Песни матросов, сопровождаемые барабанами, гармоникой, бандурою и разного рода побрякушками, привели самоедов в восторг. Подвеселевшие матросы пустились в пляску, и от их лихого казачка задрожала и затрещала шхуна. Пляска, песни, посвистыванья, стрельба из штуцеров и громогласное «ура»! сливались в один какой-то радостный гул. Мои подстреканья: «валяй, ребята, веселись»! возбудили в смельчаках моих еще большую охоту к веселости и так симпатически подействовали на наших гостей-самоедов, что и они, в своем рубище, босиком, на тоненьких ножках, тоже пустились отплясывать трепака. Наконец ударили в колокол на отдых, — все затихло и через несколько минут все покоились крепким сном.